Экзорцист
— Они опять не берут, — пожаловался Семен, тыча сосисочным пальцем в распечатку на столе.
Мне захотелось отодвинуться куда-то вместе со стулом… но я не мог. Так мышь скребет лапками, пытаясь выбраться из гладкой банки. Не берут. И не возьмут, пока в редакции остается хоть один нормальный человек.
— Сема, — устало сказал я. — А ты уверен, что им это подходит?..
— Да у них весь журнал такой! — взорвался Семен. — Я понимаю, типа были бы все приличные и боялись спросить, где сортир! А так — печатают порнуху и похуже!
В том-то и дело. «Порнуха получше» лежала сейчас передо мной на столе, и я старательно отводил глаза, чтобы случайно не прочесть абзац-другой. Вывернет ведь наизнанку. А Сема продолжал буйствовать, и сидящие за соседними столиками проявляли определенный интерес, развесив уши.
— Вообще, такую пургу гонят! Типа для мальчиков, которые запрутся с этим журналом…
— Ладно, Сема! — я решил положить конец этим излиянием, пока здесь все окончательно не решили, что мы представляем партию похотливых противников порнографии. — Да, ты прав. То, что печатается в «Хочу!» — сплошная пурга и муть для озабоченных подростков. Но что хочешь от них ты?
— Я?.. — Семен осекся и угрюмо забарабанил по краю пластиковой тарелки. — Ну…
— Пойми, Сема, они тебя никогда не напечатают. Ты для них слишком откровенен.
— За душу берет, да? — мрачно хмыкнул Семен.
— Берет, — согласился я. — За душу. А им надо — за яйца. Классом пониже.
Творения Семы действительно брали за душу. В такой кулак зажимали, что раздавленная душа сочилась сквозь пальцы. За ним самим не замечалось особых извращений, но в этих рассказах было все… и, что самое жуткое, от них невозможно было оторваться. Если, конечно, не хлопнешься в обморок посередине.
Наверное, у каждого, кроме совсем святых, есть закуток, где сидит нечто звериное, которому подавай кровь и плоть, да не на блюдечке, а в натуре… Оно осторожненько так выглядывает, облизываясь, толкает разум локтем: подвинься, мол!
И разум иной раз подвигается. Но это еще так себе…
А от Семиных рассказов мое звериное, ухмыляющееся при виде аппетитной плоти, в ужасе визжит, забившись в угол. Это для него уже чересчур, оно не хочет такого видеть, оно хочет вообще исчезнуть из настолько вывернутого мира.
— Не хочешь посмотреть?
— А?.. — я отвлекся от размышлений.
— Посмотреть, говорю, не хочешь? — Семен сунул мне пачку бумаги, и я отшатнулся, едва не опрокинувшись на стуле.
— Нет уж, спасибо! — вырвалось у меня.
— И ты, Толян — вздохнул Семен, сминая распечатку внушительной пятерней. — Никому это нафиг не нужно.
— Сема, ты пойми: я не ханжа… И ты действительно хорошо пишешь. Так хорошо, что меня всякий раз наизнанку выворачивает. Спасибо, хватит.
— Да я понял, — буркнул Семен. — Типа, хорошо, аж блевать хочется.
Я только пожал плечами.
— Простите, — сказали слева. — Я не помешаю?
— Неа, — ответил Семен, продолжая прессовать свое творение. — Нам уже никто никогда не помешает.
Подсевший был брюнетом, из-за кудрявости и бакенбард немного смахивающим на Пушкина. Вот только чересчур мясистые губы и эдакий нездоровый блеск в глазах…
— Я слышал, вы говорили об эротической литературе?
Я неопределенно хмыкнул. Если Сема — эротическая литература, то что же тогда жесткое порно?
— Типа, — ответил Сема. — Говорили.
— А нельзя ли… ознакомиться с образцом?
«Образец» к этому времени представлял собой тщательно скатанный бумажный шарик размером с теннисный мяч.
— А вы уверены? — вкрадчиво спросил я.
Семен хихикнул. Незнакомец растерянно глянул сначала на него, затем — на меня, и тут уже нервно хихикнул я.
— Простите… — неуверенно начал он.
— Да ладно, — Семен протянул ему «образец». — На. Эту халтуру даже в «Хочу!» не берут.
— Это — ваш рассказ? — подозрительно спросил брюнет.
— Он самый, — заверил его Семен. — Эротическая литература.
Я поперхнулся пивом, разбрызгав пену. Брюнет осторожно принял прессованную «эротику» и стал ее разворачивать.
— Зря вы так, — огорченно сказал он. — Всегда могут найтись настоящие ценитали жанра.
— Могут, — кисло подтвердил Семен. — Вот только найди их в семи миллиардах…
Ценитель жанра разгладил скомканную распечатку и вцепился глазами в текст. Я отвернулся, изучая хромированную кофеварку на стойке.
— Ох, — потрясенно сказал брюнет, и я повернулся обратно.
Его губы, казалось, распухли еще больше. Семен почему-то выжидающе смотрел на меня, и я криво улыбнулся: дескать, вот он, ценитель.
— Ох, — снова сказал ценитель, облизываясь.
Семен удовлетворенно подмигнул: точно. Награда нашла героя.
Свободная рука брюнета вдруг сжалась в кулак, а его лицо пошло менять цвета, как расстроенный телевизор. Затем он сдавленно булькнул, резко выпрямился на стуле и кулем свалился на пол, смахнув со стола мятую распечатку. Откуда-то из-под стула ринулась к стойке перепуганная мышь.
— Ой, — растерянно сказал Семен.
— Вот видишь, — брякнул я.
От стойки к нам заспешил квадратный субъект, явно намеряясь навести порядок:
— Чего тут? — спросил он у меня.
— По-моему, обморок, — честно ответил я.
— Обморок?.. — субъект склонился над ценителем жанра, переворачивая его на спину. Тот застонал и открыл глаза.
— Тебе плохо? — участливо спросил охранник.
— Что?.. — брюнет никак не мог прийти в себя.
— Плохо, говорю?
— А… Нет… Да, то есть, уже все…
Я допил пиво и кивнул Семену, указывая на выход. Он понял, и мы поднялись, предоставив ценителю жанра самому разбираться с охранником и мятыми листами распечатки. Охранник скользнул по нам взглядом, но останавливать не стал.
— Теперь ты понял? — спросил я Семена, когда мы перешли улицу.
— Что понял? — рассеянно спросил он.
— Почему «Хочу!» тебя не хочет?
Семен остановился посреди тротуара:
— Так это что — серьезно?!
— Сема, блин! Я же говорю тебе: ты пишешь вовсе не халтуру. Ты пишешь слишком сильные для них вещи.
Сема поскреб небритый подбородок, криво ухмыляясь:
— А ты? Ты тоже под стол падал?
— Нет, — поежился я, опуская взгляд. — Но поплыл изрядно, был бы еще впечатлительнее — упал бы. Пошли.
— Во, блин… — мечтательно протянул Семен.
— А еще круче… — я осекся.
По тротуару перед нами, подпрыгивая и спотыкаясь, бежала на задних лапках давешняя мышь.
— Сема, — проговорил я, но он уже заметил.
— Что это?..
Мышь пищала что-то невнятное, но членораздельное, и я нагнулся рассмотреть ее поближе. Вообще-то это была не мышь… и мне начало казаться, что, кроме пива, я выпил как минимум бутылки три самогона.
— Ой, блин, — выдохнул Семен. — Толян… ты его видишь?
— Вижу, — обреченно сказал я, опускаясь на корточки.
Перед нами, разъяренно потрясая крохотными ручками, скакал серый чертенок. С рожками, хвостом и мерзкой физиономией. Скакал и верещал.
— Толян, блин… это фигня какая-то.
— А я его уже видел, — сказал я.
— Где?
— В баре. Когда твой ценитель со стула навернулся.
— Угу, — хмыкнул Семен. — Где ж еще чертики мерещиться начнут?..
До меня понемногу стало доходить, о чем верещит чертенок:
— Меня!.. Вышибить!.. Смертные!.. Искушение!..
— Ты чей? — спросил я нечистую силу, пытаясь ухватить мелькнувшую догадку.
— …Места мало будет!.. Ничей!.. Князя!.. Самого!..
Семен стоял, напряженно внимая.
— Потише, — посоветовал я чертенку. — Чей ты здесь? Нет… К кому приставлен?
— …Дам «потише»!.. Смертные!..
— Я спрашиваю — к кому приставлен, бес?!
— …Не обязан!.. Меня!.. Вышибло!!! И чем?! Силой!..
— Да не кипятись ты…
Я хотел спросить чертенка, уж не из того ли брюнета его вышибло, но тут вмешался Семен. Решительно и бесповоротно: подавшись вперед, он резко опустил ногу на подпрыгивающую нечисть. Раздался короткий писк и все умолкло.
— Сема, зачем?..
— А не разговаривай с бесами… И так все понятно.
И мы пошли дальше, оставив на асфальте бесформенное пятно, до прочтения Семиного рассказа бывшее нечистой силой. Бывшее, пока не столкнулось сначала — с фантазией, превышающей извращенность беса, а потом — с приличным весом обладателя этой фантазии.