Кондратова дорога
В некотором… А поди ж ты — государстве, царей-то, почитай, лет восемьдесят, как повывели…
Так вот. В некотором, значит, государстве жили-были муж и жена. Все ж не старик со старухою, хотя и не первой уже молодости. И был у них сын, Кондрат.
Как-то раз говорит Кондрат матери с отцом:
— Пора бы мне, матушка, пора бы мне, батюшка, самому счастья попытать, да земли повидать, да и себя показать.
Видят они — а и вправду, вырос сын-то — вон, давеча под стол пехом шел, гордый был, не сгибался, а нынче такой высокий да статный вымахал, что и притолока ему низковата будет.
Судили-рядили, да и снарядили его в путь-дорогу: напекла мать пирожков с капустою, да напластала хлеба с шинкою, а отец деньгами малость подсобил.
Поплакали, помахали сыну вослед платочком кружевным, да и проводили.
Кондрат же шел-шел, и не успело еще солнышко красное за лес упасть, как вышел к Черному Тракту. Ох, и нехорошая же за тем трактом молва водилась! Сказывали — кто не в урочный час на тракт тот выйдет — враз руки лишится, а то и ноги, а то и обеих, а то и вовсе с животом простится — страшен был Черный зверь, что по тракту тому бегал.
Но в час урочный, не без мзды, конечно, возил Черный Зверь по тракту люд — шутя таскал дюжину, нет — две дюжины карет, да в каждой людей с полсотни, а кто победнее, ажно сотней набивались. Силен был зверь, что и сказать.
Глянул Кондрат на тракт — бежит, летит, воет да грохочет Черный Зверь! Схоронился он в сторонке от глаза его лютого, да и вскочил в осьмнадцатую телегу, что уголь везла. Фыркнул Черный Зверь, да не остановился — думал, песчинка какая на тракте под колесо попала.
Едет Кондрат по тракту, да по сторонам глазеет. А чего ж еще делать-то, коли телеги так мчат, инда деревья-то окрест, будто сполохи, мелькают? Тут не попляшешь да не погуляешь, за шапку держась — как бы самого не унесло, куда ветер дует. Да и шапки-то у Кондрата, по правде сказать, не было.
И тут, откуда не возьмись — старушка, изловчилась и прыг на телегу! Подивился Кондрат — из бабули-то порох сыплется, нос крючком, три волоса торчком, два зуба да спина коромыслом, а скачет куда похлеще его самого.
— Здравствуй, бабушка! — отошед от удивления, поздоровался Кондрат.
— Здравствуй, внучок! Куда путь-дороженьку держишь?
— Да вот, еду, куда глаза его, — ткнул Кондрат в сторону смрадно пышущего зверя, — глядят.
— А-а, то дело молодое, — вздохнула бабка. — А у тебя, часом, не найдется ли хлеба кусочка да денег копеечки? Не тутошние мы, по тракту, да по тракту, да без бумаг…
— А то, — согласился Кондрат. — Нужда, оно дело нешуточное, всякого встренуть может…
С теми словами достал он пласт хлеба с шинкою, да пирожок с капустою, да рупь деревянный, и бабке протянул. Попотчевалась старая, да и говорит:
— Спасибо тебе, добрый молодец. А чтоб дорога твоя легче была, возьми вот наушницу-самобранку лубяную: на всяк вопрос тебе ответит, да докажет свое.
Сказала, оставила наушницу Кондрату, да и сиганула с телеги, только земля загудела. Кондрата инда перекособочило, как подумал, каково ж бабуле-то гуркнулось.
Дай, думает, испытаю наушницу-то. Достал он ее из кармана, схоронил в шуйце, да и загадал:
— А скажи-ко мне, наушница, отчего корова жрет траву, а выходит — срам сказать, что?
Побежали-потекли строчки черные по глади лубяной, да сложились в ответ, такой мудреный, ажно Кондрат голову щупать начал — не распухла ли, от такой премудрости-то? Не распухла, ведь не понял он ни шиша, зато подивился, эко ж оно у коровы-то внутри мудрено все. И для чего? Срам сказать…
Долго ли, коротко ли ехал — скок на телегу еще одна старуха, пуще первой согнутая, раза в три постарше, два волоса торчком, один зуб, да и тот с дыркою поболе самого зуба. Кондрат такому диву уже не дивился, махнул рукой устало — пусть их, бабок-то… Верно, молодыми не наскакались. Порылся он в котомке дорожной, выудил оттуда пласт хлеба, шмат шинки, да рупь деревянный.
— Здравствуйте, бабушка! Вот, угоститесь, чем бог послал!
— Здравствуй, момрый момодец! Мума мумь-момомемьку мемвыф? — угостилась старушка.
— Да вот, еду, куда Макар телят не гонял, — соврал Кондрат, ибо знал, что Макар-то телят разве что за край света не гонял, а там, сказывают, хорошего мало, вода одна, да и та соленая.
— Экий ты путешественник, — подивилась бабуля. — Ну вот, возьми в дорогу свисточек — свистнешь в него, прилетит птица Шара и все тебе будет.
Дала Кондрату свисточек костяной, да и сиганула с телеги, только треск по лесу пошел. Снова свело у Кондрата зубы от страстей таких.
Достал он свисточек, да и дунул в него. Тишь да гладь, хоть бы пшикнул свисточек-то. Думал Кондрат, не забито ли где, и так смотрел, и эдак вертел, как вдруг прилетает птаха, с доброго гуся размером, и садится немилостиво Кондрату на плечо.
— Хочу, — говорит ей Кондрат, — чтобы бабки вот так с телеги-то не сигали, у их же кости уж не те — покалечатся… Да и хлеба мало осталось…
— Ачь-от! — согласилась птица Шара, и улетела восвояси.
Поскреб Кондрат затылок, ругнул птицу неосторожную, вытер руку об штаны, да дальше поехал.
Долго ли, коротко ли ехал — скок на телегу мужик оборванный, бородища такая, ажно Кондрат рот раскрыл. Пригляделся, и вовсе обомлел — ежели бороду-то обкорнать, и вовсе Макар получится, только без телят. «Ох, и не к добру я Макара-то помянул…» — подумал Кондрат, крестясь украдкою. Тот и не заметил — все озирался.
— День добрый, — наконец-то сказал Кондрат.
— И тебе… Добрый. Ты, часом, птицу тут не видал?
— Какую птицу? — прикинулся дурачком Кондрат.
— Цвету ультра-марин! — гордо выговорил заморское слово бородач, и поди ж ты — не поперхнулся.
— Какого цвету?! — покатился с хохоту Кондрат, да так бы с телеги и скатился, не придержи его мужик ногой.
— Синего, дурья твоя башка! — испугался за Кондрата попутчик. — Счастье приносит.
— А-а, как же, была, — Кондрат показал не оттертый до конца затылок.
— Во! Она, родимая! — едва не пустился в пляс мужик. — Везет тебе… А мне бы ее хоть разок повидать…
Пригорюнился он, да и сел, повесивши буйну голову.
А Кондрат достал свисточек, да как дунет! Свисточек, впрочем, тотчас в карман схоронил — спас-то его мужик, спас, а вдруг лихой какой?
Прилетела птица, села Кондрату на плечо, да тот шуганул ее:
— Кыш, ультра маринованная, к ему на плечи, его черед загадывать!
Птица тяжко перевалилась на плечо бородатого, тот аж подскочил.
— Ой! — завопил он не своим голосом, — Птичка! Родимая!
— Агаа, — важно каркнула птица Шара.
— А сделай так, чтобы меня, да с музыкантами, от края до края знали!
— Ачь-от, — фыркнула птица, словно ей это был невесть какой пустяк, и улетела.
— Коли б не ты, — повернулся мужик к Кондрату, — не свиделся бы я с птицею-то… Держи вот, да не потеряй.
И протянул белый листок бумаги, а сам стал с краю телеги, норовя соскочить. Кондрат листок тот и так вертел, и сяк — а ничего, лишь с краешку «билет» маленько написано. Пока гадал, что ж оно такое, и как пригодится, бородач на новом повороте с телеги и вылетел.
— Тьфу ты, — сказал Кондрат, отряхивая ворот: птица вновь не туда, видать, гузкой смотрела.
Долго ли, коротко ли ехал Кондрат, да и приехал во град светлый. Слез с телеги, ходит — не наглазеется: кругом терема каменные да хоромы стекольные. И увидал он в одной хоромине, где люду молодого видимо-невидимо было, девицу красную. Да до того пригожую, что у него посредь дороги и ноги отнялись. А девица прошла мимо, да и уехала в большом тарантасе самобеглом.
Рванул Кондрат на груди рубаху, потом полез в карман, да лубяную наушницу достал:
— Ну-тко, покажи мне, кто да чья эта девица?
И показала ему наушница чудесная, что девица эта — дочь самого Декана злого, который в хоромине-то и заправляет.
Пошел Кондрат во хоромину, да и поклонился декану низко:
— Пришел я, вашество Декан, твою дочку сватать.
Глянул Декан — а неказист вроде женишок-то, ни знатен, ни богат. И решил схитрить:
— Отдам я за тебя дочку. Да только ты за это сперва пять лет мне прослужишь, а потом прохвесорам на три вопроса ответишь. Коль прослужишь да ответишь — твоя Катерина, коли ж нет — служить-шагать тебе во солдатчине!
Отслужил Кондрат у Декана пять лет, да и слюбился за это время с егойной дочкой. Ох, и служба была — ажно камень гранит заставляли его грызть, так грыз! Говорила Катерина Кондрату:
— Ой, и не хочет меня батюшка мой за тебя выдавать. Чует сердце моe, подвох здесь какой-то.
Но надеялся Кондрат, что все ясно будет.
Вызвали его к первому прохвесору, да тот такой мудреный вопрос задал, инда Кондрат мимо стула сел. Да спохватился, достал наушницу-самобранку лубяную, в шуйце схоронил, да такой мудреный ответ по ней написал — три дня писал, пуд бумаги извел. Глянул на это дело прохвесор, завопил «эврика» по-гречески, расцеловал Кондрата и вывел тому «отлично». А сам тотчас уехал с пудом Кондратовой бумаги, получать премию носовую… Аль шнобельную… Запамятовал я, ну да сгинул, так сгинул — не о нем сказ.
Вызвал его другой прохвесор, да свой вопрос задал:
— А скажите мне, коллега, лысина-то моя — брита аль стрижена?
«Охти мне», — подумал Кондрат: «Скажу, что брита — скажет, нет, стрижена. Скажу, что стрижена — скажет — брита…»
Видит прохвесор, что пригорюнился малый, и говорит:
— Сейчас вернусь, коллега, и чтоб ответ был готов!
И — за дверь, над бедным Кондратом потешаться.
Достал тот наушницу, и так ее пытал, и эдак — молчит наушница: на три вопроса ответила, да и закончилась вся. Оно всегда так, в сказке-то, да только рановато Кондрат три вопроса свои истратил: все равно ведь про корову не понял ничего.
Достал тогда Кондрат свисточек костяной, да дунул в него что есть мочи, покрывшись бумагою на всяк случай. Прилетела птица Шара, он ей и говорит:
— Сделай так, чтобы у прохвесора, как войдет, буйны волосы на голове выросли!
— Ачь-от! — по своему обыкновению крикнула птица, и была такова.
А тут и прохвесор заходит:
— Ну-с, коллега?
— А то, — говорит хитро Кондрат, — не брита и не стрижена. И давненько ж не стрижена!
Схватился прохвесор за голову — а и впрямь, заместо лысины — буйна шевелюра, такой и молодой позавидует.
— Ну, уважили, коллега! — обрадовался он, смекнув, что без Кондрата тут не обошлось. И «отлично» поставил.
И тут вызвал Кондрата третий прохвесор, и с ходу — вопрос:
— А угадайте, коллега, кому сейчас в солдаты идти?
— Нешто вам? — думал схитрить Кондрат, да не вышло.
Зашелся прохвесор хохотом страшным, нарисовал Кондрату оценку страшнее Лиха Одноглазого, и пошел вон из светлицы.
Сидит Кондрат ни жив, ни мертв — думает, что ж теперь-то? А тут и ратники на зеленой колеснице поспели, взяли его под белы руки, да и повезли в солдаты брить. А как привезли, так и велели все, что есть, в амбар сдать, до сроку. А срок-то долог!
Вынул Кондрат из карманов два медяка, да бумагу белую. Что тут поднялось!
— Белый Билет! Белый Билет! — завопили служивые. — Ох, ходи отсель подобру-поздорову, человече, не накличь лиха на наши головушки!
А Кондрату того и надо было. Кинулся он прочь из дома казенного, да и побежал прямехонько к деканской дочке.
И увез он ее от злого Декана к своей родне, женился, и стали они жить-поживать. Да и по сей день, почитай, живут — сам давеча от Кондрата по мордастам получал, а жена его половником стучала.