Целый оркестр
«Какая нелепица», — думал Сергей Васильевич, ворочаясь в темноте. «Какая нелепица — играть на трубе среди ночи! И что только соседи этого горе-музыканта думают… Ни слуху ведь, ни голоса…»
Думал так Сергей Васильевич, и ловил себя на том, что как раз голос-то для трубы и не нужен, а слух у ночного трубача, наверное, на месте, потому что играет он все-таки красиво. Но не вовремя. Далекая труба выводила незатейливый мотив, и этот мотив отпугивал сон, заставляя мысли бродить неровными всклокоченными табунами.
Наконец, Сергей Васильевич устал бороться с невидимым трубачом, отбросил одеяло, поежился и сунул ноги в тапочки. Сейчас… Он еще не вполне понимал, что сделает сейчас, но главным было — осмотреться и сделать выводы на месте. То есть, на балконе.
Ночь выдалась сырой и ветреной, и он пожалел, что не накинул халат или, на худой конец, фуфайку. Труба, как назло, умолкла, Сергей Васильевич решил закурить, но обнаружил, что забыл спички на кухне. Он повернулся было к балконной двери, но тут труба зазвучала снова, весело и ритмично, что еще менее подходило для сна.
Где-то далеко захлопали окна, и широкий пустырь между многоэтажками огласился невнятными воплями. Как бы в ответ на них, труба издала высокий насмешливый звук, и воплей тотчас же стало раза в два больше. Труба дразнила заспанных обитателей нового микрорайона, и Сергей Васильевич, послушав немного это безобразие, махнул безнадежно рукой и ушел спать. Точнее, пытаться…
Разумеется, он не выспался. Более того: теперь ему повсюду чудился звук трубы, насмехающийся, передразнивающий окружающее и пионерски-бодрый. На работе он поймал себя на том, что мычит, подражая неведомому трубачу, мысли постоянно сбивались и путались, возвращаясь к галдежу прошлой ночи, и один раз он даже вместо приказа об отпуске выписал кому-то приказ об увольнении — кому, Сергей Васильевич не запомнил, да и приказ был возвращен пришедшей в ужас Ингой.
— Что-то случилось? — спрашивала она. — На вас лица нет.
— Ничего, это бывает, — отвечал невпопад Сергей Васильевич, морщась от того, что слово «бывает» не попадало в последнее «пам-пам» полностью.
— Может быть, вам нехорошо?.. — робко интересовалась Инга.
— Может быть, все может быть… — мрачно напевал Сергей Васильевич, в душе проклиная ночного деятеля искусства.
Ближе к обеду он все-таки ушел, сославшись на зубную боль. Но то, что он испытывал, было гораздо хуже: от зубной боли хоть таблетки есть и полоскания, а тут… Безнадежно.
Дома Сергея Васильевича спас телевизор, заглушавший монотонное повторение одной-единственной музыкальной фразы в голове. Но стоило Сергею Васильевичу уйти, например, на кухню, как оказывалось, что приставший мотив, как назло, все звучит и звучит.
«Да что же это», — думал Сергей Васильевич, — «Что за наваждение? Может быть, и не было вчера никакого трубача, а эта музыка — просто бред? От переутомления или еще чего»… Но тут он вспоминал нестройные крики и хлопающие окна, и приходилось признавать, что ночной трубач был. «Ну, погоди у меня», — злился Сергей Васильевич, — «Я тебе еще покажу! Будешь знать!»
Хотя какую именно каверзу следует устроить трубачу, Сергей Васильевич пока не знал. Он просто ждал ночи.
И ночь пришла. Сначала умолк телевизор, и Сергей Васильевич выключил его, напевая «пам-парам, парам-пам-пам», затем в доме напротив погасли почти все окна. И, когда Сергея Васильевича уже начало клонить в сон, ночной трубач заиграл снова, наконец-то сбив застрявшую в голове мелодию.
Сергей Васильевич выскочил на балкон, вглядываясь в тень дома напротив. Он был почти благодарен трубачу, избавившему его от музыкальной напасти, мучившей весь день. Почти — потому что трубач сам же был виноват в ее появлении. На этот раз он играл другую мелодию, и Сергей Васильевич счастливо вздохнул, когда последние остатки ненавистного «пам-парам» вылетели из головы, вытесняемые новыми звуками. Наслушавшись и основательно продрогнув, но так и не увидев ночного трубача, он забрался под одеяло и почти мирно заснул. В сон врывались какие-то крики, стук и гудки, и Сергею Васильевичу почему-то снились 20-е годы и молодой еще тогда Народный Комиссариат Внутренних Дел.
На следующее утро он проснулся с тяжелой головой и перекатывающимся в ней кусочком «Голубого Дуная» Штраусса. Сергей Васильевич готов был поклясться, что не слышал этот вальс в исполнении ночного трубача, но тот упорно звучал в голове именно трубой.
— Дело — труба, — упадочно пошутил Сергей Васильевич, изучая в зеркало мешки под глазами. Всего две ночи медного кошмара… и как же они его вымотали. Вот уж никогда не поймешь, почему испытание медными трубами значится последним, пока не прочувствуешь это на собственной шкуре.
На работу он не пошел, сказавшись больным. Впрочем, он действительно считал себя больным: воображаемый звук трубы изводил хуже лихорадки с поносом. Сергей Васильевич даже попытался биться головой о стену, но это не помогло, а лишь добавило на некоторое время фоновый гул к соло на трубе.
После обеда ему пришла в голову идея, как же избавиться от этой напасти. Прежде всего, надо остановить трубача, но Сергей Васильевич не собирался его искать, к тому же, втайне опасался за собственный рассудок в случае безуспешности поиска. Он торопливо оделся, взял отложенные про запас деньги и выскочил на улицу.
Под вечер Сергей Васильевич вернулся домой, счастливо напевая «Голубой Дунай». Он поставил посреди комнаты большую коробку и, не распаковывая, стал дожидаться ночи.
Как только телевизор стал подсказывать, что стоило бы его выключить, Сергей Васильевич выдернул штепсель из розетки и занялся бурной деятельностью. Он сорвал с коробки крышку и вытащил оттуда две педали с рычагами, увенчанными фетровыми набалдашниками, затем, повозившись немного, извлек на свет большой барабан и установил его в комнате. Подставив педали, он произвел для пробы несколько беспорядочных ударов и потащил барабан на балкон. Туда же отправились педали и стул.
Сергей Васильевич натянул свитер, вышел на балкон и уселся на стул перед барабаном. Ветер сегодня дул в сторону трубача, и Сергей Васильевич злорадно ухмылялся, представляя, каково будет тому этой ночью.
Наконец, зазвучала труба, выводящая, немного фальшивя, тот самый «Голубой Дунай». «БУМ-БУМБУМ-БУМ»! — мгновенно отреагировал Сергей Васильевич. Труба на мгновение смолкла, сбившись с ритма. Сергей Васильевич решил укрепить свои позиции и произвел еще несколько громких ударов, стараясь, чтобы они были как можно более беспорядочными. Труба заиграла снова, на этот раз — что-то незнакомое, и Сергей Васильевич стал отбивать аритмичную чечетку на педалях.
— Ага! — кричал он в темноту. — Не нравится! Получай, му-зы-кант!
Но трубач так просто не сдавался, а через некоторое время Сергей Васильевич обнаружил, что отбивает четкий ритм, на который ориентируется труба. Он тотчас же намеренно сбил этот ритм, и соло на трубе тоже завихляло, давая сбои, но довольно быстро все вернулось на круги своя, и Сергей Васильевич обнаружил, что это ему даже нравится — вот он сидит у себя на балконе и бьет в барабан, а где-то напротив, под его ритм, играет трубач.
Соседи кричали и хлопали окнами, но сейчас Сергею Васильевичу это казалось чем-то вроде апплодисментов. Они вряд ли могли заподозрить в нем виновника барабанного боя — такой человек! Замдиректора завода! Столп общества и примерный холостяк! — но ему сейчас было плевать, даже если бы соседи вломились сюда с милицией.
Устал трубач, и труба замолкла, довершив финальную мелодию. Сергей Васильевич, как мог, выбил дробь, пожалел, что не купил целую установку, мысленно пожал руку трубачу и лег спать. Ему снились горы, где он, к своему стыду, так никогда и не был, и сон Сергея Васильевича был приятным и безмятежным.
На работу он стал приходить даже бодрее, чем раньше, и Инга просто задыхалась от восторга, убеждая Сергея Васильевича, что он по-настоящему помолодел. Прошло еще несколько дней, и вдруг Сергей Васильевич стал и.о. директора, а затем и директором, распрощавшись с Владимиром Иннокентьевичем, уходившим с поста по состоянию здоровья.
Теперь у Сергея Васильевича уже была полная ударная установка, и за следующие две недели он почти виртуозно овладел мастерством ударника, исполняя сложные сбивки и пассажи для соло на трубе. Он несказанно обрадовался, когда возможности их нехитрого дуэта расширились: кто-то из дома справа, также страдающий музыкальной бессонницей, вынес на балкон аккордеон и, немного поплутав в дебрях диссонанса, составил с трубой и барабанами трио.
…Говорят, в этом городе директор каждого завода играет на каком-либо музыкальном инструменте по ночам. И, когда они играют все вместе, получается целый оркестр.