Музыка покоя
Прошлой осенью я стал приходить на кладбище — то самое Дмитриевское кладбище, вокруг которого с трех сторон парк, а с четвертой примыкает река, замедляя свой бег, словно вода отдает должное тем, кто ушел. Когда проходишь сквозь парк внутрь, за спиной остаются все шумы большого города, небо перестает давить на плечи, и ты всем телом чувствуешь обитающий здесь покой. Иногда, конечно, его нарушают приходящие компании причитателей, почему-то думающие, что они сделают очень хорошее дело, нажравшись на могиле ближнего, но это случается нечасто — кладбище давно закрыто, и причитателей не так уж много осталось.
Я приходил, садился на каменный порожек могилы, или на поставленную кем-то скамеечку, и начинал играть. Не что-то определенное — я просто отпускал руки бродить по струнам, и они плели печальную и красивую музыку покоя. Я сидел и смотрел в никуда, и то, что я играл, было отражением моих мыслей.
Первой пришла Лена. Я «очнулся», почувствовав, что рядом есть кто-то еще. И увидел девушку в темно-синем платье, которая стояла напротив и просто слушала. Сначала я несколько огорчился нарушению своего одиночества, но потом подумал, что она непохожа на плакальщиков — еще одна родственная душа, любящая покой старого кладбища.
— Играй… — она сказала это так тихо, что я еще некоторое время не знал, что думать — то ли мне это послышалось, то ли она действительно попросила, чтобы я продолжал.
В конце концов я решил, что раз она стоит здесь и слушает, значит ей действительно нравится то, что я играю. У меня еще никогда не было слушателей для этой музыки — это музыка для меня и покоя, но раз уж так…
Я много раз пытался сыграть что-нибудь подобное дома, или в кругу друзей, но каждый раз получались какие-то плохо связанные шаблонные риффы, ничем не напоминающие музыку покоя. Даже когда люди просто слушали, ничего не говоря — у меня ничего не получалось. Но в этот раз — получилось. Я играл музыку покоя, а девушка слушала. Не перебивая. Не критикуя. Не шевелясь.
И меня почему-то вовсе не шокировало то, что сквозь эту девушку слабо, но просвечивала кованая решетка, к которой она прислонилась. В самом деле, сказал я себе, где же еще можно встретить призрака, как не на старом кладбище? Наверное, что-то мелькнуло у меня в глазах, потому что она тихо засмеялась:
— Играй… Здесь столько лет уже нет музыки… А хорошей музыки и не было…
— Кто ты? — разорвал я ткань покоя. Обычно я здесь ничего не говорю — нечего. И некому. И любой голос, даже собственный, все рвет. Интересно — ее голос гармонировал со здешним покоем, и слова не торчали из него какими-то обломками движения.
— Я… Я — Лена… — я понял, в чем дело. Ее голос то взлетал, то падал, гармонируя с ветром — он звучал громче, когда ветер шелестел еще не успевшими опасть листьями, и стихал, когда замолкал ветер.
В этот день я ушел поздно, и когда я возвращался в город, до самого дома во мне звучала музыка покоя.
Лена приходила каждый раз, когда я начинал играть. Я ждал ее, но она всегда появлялась тогда, когда я уходил в покой, уплывая по волнам музыки. И я каждый раз чувствовал это, поднимал на нее глаза, и она говорила:
— Играй… — и улыбалась.
Я не спрашивал, сколько ей лет — я чувствовал, что среди покоя нет возраста. Я почти не говорил с ней — я играл. И она слушала. Не перебивая. Не критикуя. Не шевелясь.
Потом приходили другие. Первой появлялась Лена, я играл, и чувствовал, как в покой вплетаются нити других молчаливых слушателей. Я видел то дедушку за столиком у соседней могилы — он сидел, подперев рукой голову, и улыбался, то средних лет военного в парадной форме — на его лице была грусть, то супружескую пару с ребенком… Их присутствие не нарушало покой, и я играл. Я знал, что они пришли из покоя, пришли, чтобы послушать музыку. Свою музыку.
И я играл.
Я проводил с ними больше времени, чем со своими друзьями — люди как-то не гармонировали с окружающим, каждым движением или словом стараясь выделить себя из него. И нигде больше не было такого покоя.
Как-то я попытался взять с собой на кладбище Ростика — он хороший гитарист, и я подумал, что мы вместе сможем жить в музыке покоя. Я описал ему покой, который царит на кладбище, тот отдых, который несет покой… Он сначала подумал, что я несу какую-то блажь, а потом согласился.
Когда мы шли через парк, я понял, что допустил ошибку. Не надо было никого с собой брать. Здесь музыка покоя звучала для меня. И для тех, кто приходит из покоя.
И действительно — никто не пришел. Не пришла и музыка покоя. Мы сидели, вспоминали старые песни, придумывая новые обороты, но все это было не тем. И Ростику не понравилось — он ушел, сказав, что ему нужно забрать фотографии. Через несколько минут ушел и я, понимая, что музыка покоя в этот день уже не придет.
Я очень боялся на следующий день, что я потерял их навсегда, что я разрушил покой, и они больше не придут. Но музыка пришла, и я играл… Уже не глядя, я чувствовал, как появилась Лена, как приходили другие… Я встречался глазами с Леной, и она говорила:
— Играй…
И я играл. Играл и чувствовал, как ветер трогает кроны деревьев, как приходят люди из покоя. Я сам стал его частью, и музыка покоя меня теперь не отпускала даже дома.
Но все хорошее рано или поздно проходит. Наступил ноябрь, и мне пришлось уехать из родного города по семейным делам. Дядя с тетей никак не могли поделить квартиру, и по какой-то непонятной юридической закавыке там понадобилось присутствие меня и мамы. Началась обычная жизнь-по-мелочам, и музыка покоя меня не скоро, но отпустила. Точнее — где-то в феврале она просто оборвалась, как будто кто-то оборвал ту нить, которая связывала меня с покоем.
В город я попал только в начале сентября. И только где-то в середине месяца я выбрался на кладбище. И понял, что все пошло наперекосяк — не нужно было мне уезжать, черт с ней, с этой квартирой…
Хотя — чем бы я здесь смог помочь?..
Парк на треть был перегорожен дощатым забором. Я обошел его, и вышел к кладбищу. Точнее, к тому месту, которое раньше было кладбищем — теперь это был здоровенный котлован с вбитыми сваями. В стенках котлована были ниши, в которых угадывалось истлевшее дерево, а на дне, в лужах от недавно прошедшего дождя, лежали обломки чьих-то костей.
И самое главное — здесь не было покоя. Не было музыки. Был только этот котлован и часть памятников — похоже, строители свернули работу и уехали, не достроив — как это всегда делается… Денег не хватило на строительство, комиссия какая запретила — все бросили на полдороги, но покой разрушили.
И я заплакал. Я шел по парку куда-нибудь, не разбирая дороги, и плакал, глотая слезы. Я лупил кулаками по деревьям, как будто они могли как-то остановить этих… убийц, но не остановили. Я поддавал ногой всякую ерунду, разбросанную вокруг строителями. И я не знал, что делать дальше.
Я вышел к реке и сел на берегу. Расчехлил гитару, и сыграл какую-то очень грустную мелодию, излив в нее свое состояние. Сыграл другую… Еще и еще… И вдруг поймал себя на том, что играю музыку покоя. Я поднял глаза на реку. И река сказала:
— Играй…